С этим клубом точно что-то не так!

Художественный клуб Konobi, странные члены клуба, Субару Утимаки и его 2D-идеал, романтическая комедия про неудачников

Субару Утимаки приходит в школьный кружок изящных искусств с одной-единственной, кристально ясной целью: его кисть должна родить на холсте совершенную двухмерную невесту. Реальность же встречает его запахом скипидара, пылью на мольбертах и полным отсутствием какого-либо творческого горения. Президент клуба видит смысл существования лишь в безмятежном сне на потрёпанном диване, а загадочная Коллетта словно является сюда из какого-то параллельного измерения. Единственный лучик здравого смысла — это Мидзуки, чей талант к живописи лишь слегка уступает силе её невысказанных чувств к самому Утимаки. Её попытки заставить всех рисовать с натуры натыкаются на непробиваемую стену отчаяния Субару, для которого трёхмерные девушки — это скучный, лишённый магии брак. И вот начинается эта абсурдная борьба: Мидзуки, краснея до кончиков ушей, пытается стать для него музой, в то время как он с фанатичным блеском в глазах ищет в её чертах изъяны, мешающие достичь плоского идеала. Каждый их диалог — это танго из неловких пауз, случайных прикосновений и комичных недопониманий, где мольберт становится щитом, а палитра — полем битвы. Президент периодически просыпается, чтобы выдать гениально безумный совет, а Коллетта материализуется с очередным нелепым артефактом, окончательно сводя с ума бедную Мидзуки. Сможет ли её искренняя, живая привязанность пробить броню его отаку-фанатизма, или Субару так и останется заложником собственной мечты, наблюдая, как настоящие краски жизни стекают с его палитры? Всё это — не история о великом искусстве. Это летопись маленьких, дурацких поражений и таких же неожиданных побед. О том, как самый странный художественный кружок на свете по кисточке, по смешной ссоре собирает рассыпающуюся картину обычного человеческого счастья. Здесь в итоге неважно, чем закончится противостояние Мидзуки и двухмерного идеала Субару. Гораздо важнее — услышать тихий скрип угля по бумаге, когда он наконец-то начинает рисовать её, настоящую, с той самой, едва заметной дрожью в линии.